WWW.DISUS.RU

БЕСПЛАТНАЯ НАУЧНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Содержание КАТАСТРОФА В ЯПОНИИ: БУЙСТВО СТИХИИ И ПРОСЧЕТЫ ЛЮДЕЙ Автор: Е. М. РУСАКОВ 1 ...»

-- [ Страница 4 ] --

ЧЕХОВСКИЕ ДНИ В КОЛОМБО Автор: Д. Т. КАПУСТИН

Д. Т. КАПУСТИН

Кандидат исторических наук

Сильнейший тропический ливень не помешал жителям столицы Шри-Ланки прийти в Российский культурный центр 24 ноября 2010 г., чтобы принять участие в "литературной церемонии" (как она значилась в программках), посвященной памяти "великого русского" - Антона Павловича Чехова.

Эта дата была выбрана совсем не случайно: ровно 120 лет назад, день в день, 30-летний Антон Чехов, возвращавшийся морем с Сахалина в Одессу, покидал "рай" - как он назвал остров Цейлон, проведя здесь три дня и две ночи*. Кроме того, именно в этот день писатель (по его собственному выражению) "зачал" свой маленький шедевр - пронзительный рассказ "Гусев", обыденно повествующий о смерти в пути, посреди красот бескрайнего тропического океана "бессрочноотпускного рядового", закончившего срок "пятилетней службы на Дальнем Востоке".

Российский культурный центр, под руководством его директора, сотрудника Россотрудничества А. А. Ахметова ставший одним из "центров притяжения" в интеллектуальной жизни Коломбо, и ланкийское Общество любителей русской литературы при Российском центре под руководством авторитетного литературного деятеля, доктора В. А. Абейсингхе, организовали не только торжественное празднование 150-летнего юбилея А. П. Чехова, но и плодотворный научный семинар о творчестве писателя с участием ведущих литературоведов Шри-Ланки.

Чествования начались с красивого местного ритуала - зажжения лампадок.

На сцене - скульптурное изображение сидящего Чехова. Его изваял 16-летний ланкийский юноша Росита Виджендратунга из колледжа Шри Рахула в г. Алаувва, что в Северо-Западной провинции, знаменитой своими плантациями каучука. В этом колледже учащиеся последних (12 - 13 классов) по желанию могут изучать русский язык, и там еще в марте 2010 г. состоялся вечер, посвященный 150-летию со дня рождения русского писателя. Ребята подготовили большую программу, исполнили русские песни и танцы, разыграли сценки из рассказов Антона Павловича и русских народных сказок. Зрителей было более двух тысяч человек. А юный скульптор подарил свое произведение российскому посольству.

После торжественной церемонии на семинаре выступали основные "спикеры" - профессор

* По вахтенному журналу парохода "Петербург" и цейлонским газетам того времени достоверно установлено, что Чехов прибыл в порт Коломбо в 10.30 утра 22 ноября 1890 г. (10 ноября по ст. ст.) и покинул его в 8 вечера 24-го (12 ноября по ст. ст.). Одну из ночей он провел в Коломбо или поблизости (точное место не установлено); тогда же "в лунную ночь, в кокосовом лесу" произошло его рандеву "с черноглазой индуской". А вторую ночь - в Канди, бывшей королевской столице (120 км от Коломбо), что подтверждается недавно найденным в личном архиве А. П. Чехова счетом бара при гостинице Queen's Hotel (см.: Азия и Африка сегодня. 2010, N 1).

стр. 42

Мендис Роханадира, признанный в стране историк, писатель и литературовед; доктор Иша Хевабовала из университета Келания, исследователь творчества Чехова; уже упоминаемый нами доктор В. А. Абейсингхе, известный писатель, поэт, переводчик, почетный профессор университета Ваямба; писатель и драматург Ранджит Дхармакирти и автор этих строк.

Темы выступлений были различны - от разбора художественных особенностей "Чайки" до новых биографических находок, связанных с пребыванием писателя на Цейлоне. Как метко выразился один из выступавших, "Антон Чехов не является незнакомцем ни для нашей страны, ни для наших любителей литературы".

Действительно, чувствовалось, что Чехов для Шри-Ланки - "свой", лично когда-то посетивший остров, оставивший восторженные отзывы о его экзотике, красоте природы и о "бронзовых женщинах". Между прочим, в Советском Союзе часть этих откровений непременно вымарывалась "унтер-офицерами от цензуры" из всех собраний сочинений классика и не известна широкому российскому читателю до сих пор, хотя "продвинутым" ланкийским русистам, как это выяснилось совсем недавно, они были давно известны по первоисточнику - сборнику писем писателя, изданному его сестрой Марией Павловной в 1912 - 1916 гг.

Выступавшие особо подчеркивали, что русский писатель не только близок сердцу ланкийцев, но и оказал огромное влияние на развитие литературы Шри-Ланки. Первые переводы Чехова на английский попали на Цейлон еще в начале прошлого века, вскоре после появления их в Европе, а в 1944 г. впервые был осуществлен перевод его рассказов на сингальский, а затем и тамильский языки, они стали доступны всему народу.

В выступлениях прозвучала интереснейшая мысль: Цейлон почти полтора века был колонией Великобритании, но не Диккенс или Голсуорси стали "властителями дум" местной интеллигенции, а Чехов, Толстой и Достоевский. Именно они оказали огромное влияние на развитие литературы в Шри-Ланке.

Кстати, очень хорошо и давно об этом говорил и писал патриарх современной ланкийской литературы Мартин Викрамасингхе (1890 - 1976). Некоторым участникам празднеств была предоставлена возможность побывать на его родине - в Коггала, на живописном юге страны, постоять у скромной могилы в саду его имения - совсем в духе Ясной Поляны. Именно он в 1957 г. в специальной книге на английском языке - The Buddhist Jataka Stories and the Russian Novel обратил внимание на удивительное созвучие древних историй буддийской Джатаки - "повести о перерождениях (Будды)" с русскими былинами, с мотивами и духом произведений ряда русских писателей, в том числе Достоевского, Гоголя, Тургенева, Чехова и даже Горького. Перу Викрамасингхе принадлежит и первая на сингальском языке работа (1970) с анализом творчества Чехова и его места в русской литературе, в предисловии к которой он довольно подробно рассказал о посещении русским писателем Цейлона.

Еще одним "гвоздем" торжеств стала презентация любопытного сборника. Его дотошный и талантливый составитель Ранджана Сенасингхе (выпускник Российского университета дружбы народов) перевел на сингальский и проанализировал практически всё, что на сегодня известно о визите Чехова на Цейлон, - рассказ "Гусев", краткие воспоминания писателя о Цейлоне (в письмах), статьи российских авторов, а также собрал, в том числе с помощью русских друзей, редкие фотографии и документы. С завистью отмечаю, что подобной книги нет в России.

Органичным дополнением юбилейного вечера стала фотовыставка, организованная Русским центром, с целым рядом уникальных чеховских фотографий, книжная ярмарка-продажа произведений А. П. Чехова и других русских писателей, показ кинофильма "Чеховские мотивы".

Еще не закончилась "художественная часть" в Центре, как один из докладчиков, Ранджит

стр. 43

Дхармакирти, потащил желающих посмотреть "Чайку", которую поставили его студенты, будущие драматурги, режиссеры, актеры. Конечно, мы безбожно опоздали, но, тем не менее, в напряженной тишине театра сразу почувствовали неподдельный интерес к Чехову, к русской жизни как зрителей, так и самих исполнителей. Действие разворачивалось не на фоне лесного озера, а на фоне пальм и бескрайнего туманного океана. Может быть, чеховские герои были излишне модерновыми, но ей-же-ей чувствовалось, что молодые исполнители уловили парадоксальный, "чеховский дух" пьесы, играя комедию (как обозначил ее автор) с подспудно развивающимся трагическим сюжетом.

Чеховские мероприятия в Коломбо, личность Антона Павловича, его биография и творчество вызвали неподдельный интерес местной и зарубежной прессы. Автору этой заметки пришлось почти два дня посвятить интервью для различных органов печати и ТВ. Особый интерес проявил корреспондент Би-Би-Си, для которого тема "Чехов и Цейлон" оказалась просто находкой, а известное фото Чехова и мичмана Глинки с мангустами на руках - находкой невероятной.

Заключительным аккордом Чеховских дней стало открытие 6 декабря мемориальной доски (скульптор Г. Провоторов) в память о визите писателя на Цейлон в ноябре 1890 г. Она была установлена в холле живописной гостиницы колониального стиля Galle Face, глядящей в дали Индийского океана - те самые дали, закатная красота которых так поразила Чехова (и нашла отражение в "Гусеве" и нескольких письмах). На церемонию открытия из Москвы приехала парламентская делегация, которую возглавляла депутат Госдумы, актриса Елена Драпеко.

Министр иностранных дел Шри-Ланки Г. Л. Пейрис и другие участники церемонии, выступая на последовавшем затем приеме, выделили еще одну особенность творчества и биографии великого русского писателя: "Чехов сближает нас, народы России и Шри-Ланки", сближает давно и прочно, как не смогли бы это сделать десятки дипломатов и сотни контрактов.

Следует заметить, что еще одна старинная столичная гостиница - Grand Oriental Hotel претендует на "почетное место", где останавливался Антон Чехов. (Повторяю, достоверных документов об этом факте пока не найдено.) Здесь еще несколько лет назад была установлена памятная доска и организован мемориальный "чеховский номер", в котором за 80 долларов в сутки может остановиться любой желающий. А в августе этого года в вестибюле гостиницы был установлен еще и бюст А. П. Чехова (автор - Г. Потоцкий).

Юбилейный Чеховский год закончился, но шествие Чехова по миру продолжается. По данным ЮНЕСКО, его произведения изданы на 112 языках мира, он остается самым читаемым и издаваемым писателем мира, а по сценическим постановкам соперник ему только Шекспир.

стр. 44

Заглавие статьи ПОД ГРОХОТ БОМБ. ИЗ ВЬЕТНАМСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ
Автор(ы) А. С. ЗАЙЦЕВ
Источник Азия и Африка сегодня,  № 4, Апрель  2011, C. 45-48
Рубрика
  • РОССИЯ - ВОСТОК
Место издания Москва, Россия
Объем 23.0 Kbytes
Количество слов 3037
Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/24859339

ПОД ГРОХОТ БОМБ. ИЗ ВЬЕТНАМСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ Автор: А. С. ЗАЙЦЕВ

А. С. ЗАЙЦЕВ

Чрезвычайный и Полномочный Посол РФ Кандидат экономических наук

Ключевые слова: агрессия США во Вьетнаме, бомбардировки Ханоя, советско-китайские отношения

Шел четвертый год необъявленной воздушной войны США против Северного Вьетнама. После первого налета 5 августа 1964 г. она переросла с 7 февраля 1965 г. в массированные бомбардировки населенных пунктов Демократической Республики Вьетнам (ДРВ) самолетами 7-го американского флота.

Налеты американской авиации с несколькими перерывами и различной интенсивностью продолжались вплоть до 1973 г.

НАШИ БУДНИ

Центральный госпиталь Ханоя, где я, третий секретарь советского посольства в ДРВ, оказался в январе 1968 г., заболев желтухой, был переполнен вывезенными с Юга ранеными участниками военной операции подразделений Национального Фронта освобождения Южного Вьетнама, атаковавших базу морской пехоты США в долине Кхесань в 25 км от демилитаризованной зоны.

Не забуду живые, трогающие сердце рассказы о прошедших боях этих героических молодых парней (поражало количество военных с ампутированными конечностями), с которыми подружился за недели, проведенные в госпитале. Это была настоящая, не известная мне ранее и разнящаяся с официальными описаниями правда о войне на Юге страны. Многие такие встречи проходили под грохот от разрывов бомб и зенитной канонады в бомбоубежище, куда нас приводили или переносили после сигнала воздушной тревоги из разных отделений во время частых воздушных налетов.

Постоянным объектом ракетно-бомбовых ударов авиации США по Ханою был расположенный в нескольких сотнях метрах от госпиталя мост через Красную реку. Построенный еще в колониальные времена по проекту французского архитектора Эйфеля, автора названной его именем башни в Париже, этот мост стал поистине легендарным. Многократно разрушенный, он всякий раз восстанавливался героическими усилиями вьетнамцев и устоял, оставаясь на всем протяжении войны жизненно важной стратегической артерией, по которой осуществлялось снабжение всем необходимым армии на Юге.

Когда мост удавалось вывести из строя, на время его ремонта транспортный поток направлялся через понтонную переправу, наводимую по ночам как раз напротив расположенного у берега центрального госпиталя (по предположению моих собеседников, это делалось в расчете на защиту Красного креста, нарисованного на крышах госпитальных корпусов). Когда воздушные удары переносились на временную переправу, учащались попадания бомб и ракет на территорию госпиталя.

Не миновали они и дипломатический квартал в Ханое, расположенный в километрах двух по прямой от упомянутого моста. Первыми от попадания ракет "воздух-земля" пострадали здания посольств Румынии и Монголии, торгпредства Болгарии. Позднее одна из них разворотила угол жилого дома, где жил и в тот момент находился наш военный атташе, который отделался небольшими порезами на лице. Воздушной волной были вдавлены ставни окна внутрь моей комнаты в стоящем впритык к нему соседнем доме, и, вернувшись с работы, мне пришлось еще долго выгребать разлетевшиеся по ней осколки разбитого стекла.

В начале года с активизацией налетов нам выдали каски, у здания посольства и жилых домов были вырыты бомбоубежища, в связи с участившимися перебоями в подаче электроэнергии обзавелись дизельными движками. Поначалу мы отнеслись к этому со свойственной молодости беззаботностью и даже бравадой.

Каски надевали, когда во время налетов начинали сыпаться стекла выходящих на сторону упомянутого моста окон наших рабочих кабинетов и по инструкции надлежало укрываться подальше от них в коридоре у лестничных маршей. Вне посольства и глаз начальства касками поначалу практически не пользовались.

Если воздушная тревога заставала ночью - это случалось все чаще - в бомбоубежище спускались редко. Что до меня, то разбуженный грохотом от разрывов бомб и зениток (оповещение сиренами, как правило, запаздывало: американские самолеты, стартуя преимущественно с авианосцев, подлетали к Ханою вдоль Красной реки на низких высотах, пытаясь избежать попадания ракет советского производства), оставался лежать под москитной сеткой и, чтобы защититься от стекольных осколков, нащупывал в темноте приготовленную с вечера на кровати каску.

Однако, под влиянием военной обстановки мы, молодые сотрудники посольства, быстро взрослели, осознавая ответственность перед переживающими за нас родителями, отправленными домой семьями. Уже не взбегали, как в первые дни бомбардировок, на крыши жилых домов, заслышав над головой хлопки от взрывов ракет и аплодируя их попаданиям в цель и не обращая внимание на летящие вниз осколки.

Меня же немало образумил случай, когда я едва не стал жертвой охранявшей наше посольство вооруженной вьетнамской охраны. Однажды утром сигнал воздушной тревоги застал меня по дороге на работу неподалеку от посольства. Когда, ускорив шаг и надев каску, я был уже у входа, прямо над моей головой неожиданно просвистели автоматные очереди. Это солдат охраны, следуя инструкции, при первых звуках сирены прыгнул в вырытый перед постом окоп (мелкий бетонный колодец) и, не глядя по

стр. 45

сторонам, разрядил обойму по... пролетающему самолету.

Большую часть времени приходилось проводить в пределах дипломатического квартала, передвижения по городу ограничивались властями, а въезд во многие столичные районы для автомашин с дипломатическими номерами был строго воспрещен.

Своеобразной отдушиной для нас были несколько главных вьетнамских праздников в году, на время которых (от нескольких дней до недели) объявлялся мораторий на воздушные налеты. В эти короткие промежутки между бомбардировками, стараясь охватить как можно больше отдаленных районов севера страны, чтобы в первую очередь оценить состояние построенных с помощью Советского Союза экономических объектов, мы забирались на родных "козликах" по разбитым дорогам далеко на Юг вплоть до демаркационной линии.

Возвращались в Ханой обычно впритык к окончанию моратория, торопясь поспеть до 12 часов ночи. Навстречу нам двигались по ночам на Юг бесконечные колонны грузовиков и бензовозов.

Вьетнам той военной поры, находясь в эпицентре мирового внимания, притягивал к себе из Москвы как журналистов-международников и кинооператоров, так и известных писателей, художников и поэтов. Их приезд в Ханой был для нас настоящим событием. Оказывая им как знатоки местного языка и реалий различную помощь, наперебой зазывали их к себе в гости, заслушиваясь рассказами во время долгих застолий.

Запомнилась встреча с Юлианом Семеновым у меня дома накануне его отлета в Москву. Он увлеченно говорил о сделанных им открытиях, когда знакомился с документами закрытых архивов, делился планами насчет своих новых книг. Цель приезда во Вьетнам он объяснил давней задумкой написать шпионский роман, для чего решил посетить места, описанные Г. Грином в "Тихом американце". Уезжал Ю. Семенов разочарованным: все попытки добиться разрешения на поездку в Сайгон, в том числе через наблюдателей международной контрольной комиссии (в нее входили поляки, индусы и канадцы), постоянно курсировавших между столицами разделенных демаркационной линией обеих частей Вьетнама, не дали результата. Пришлось ему удовлетвориться посещениями ресторана и бара в ставшей знаменитой благодаря упомянутому роману гостинице "Метрополь", носившей тогда уже новое название.

До сих пор помнятся талантливые честные репортажи военного корреспондента "Правды" Алексея Васильева. Они вошли в его книгу "Ракеты под цветком лотоса", в которой он дал объективную картину жизни и войны в те драматические годы.

Запомнились встречи с Ильей Глазуновым, вернувшимся из поездки по стране с многочисленными картинами, из которых выделялись портреты простых вьетнамских тружеников (некоторые из них можно и теперь увидеть в музее на Волхонке). Выставка имела успех у вьетнамцев и получила хорошую прессу у нас в стране.

След в памяти оставил приезд Евгения Евтушенко, встречи с ним в Ханое и годом позже в посольстве ДРВ в Москве, когда он был на пике популярности у вьетнамцев за свой антивоенный поэтический цикл.

ДЕМОНСТРАТИВНЫЙ УХОД

По соображениям безопасности количество протокольных мероприятий в те военные годы было сведено к минимуму.

Однако ежегодные приемы по случаю своих национальных праздников посольства старались проводить регулярно, как и в мирное время. Для этой цели обычно арендовали у местного МИДа просторный зал Дипломатического клуба.

В 1968 г. в последние дни перед 1 октября, когда посольство КНР обычно устраивало прием по случаю своего национального праздника, в советском посольстве в Ханое проходили в напряженном ожидании.

Набиравшая в тот период обороты компания критики курса СССР и КПСС, развернутая в Китае под флагом "культурной революции", и возникшая на идеологической почве острая полемика продолжали охлаждать атмосферу наших прежде дружеских отношений с коллегами из китайского посольства, привнося в них все больше взаимной настороженности и недоверия.

Подобные настроения подкреплялись личными наблюдениями. Как и у других побывавших дома в отпуске дипломатов нашего посольства (единственный тогда "установленный" маршрут пролегал через Китай с ночевкой в Пекине), у меня надолго остались в памяти красочные картинки пребывания там (первоначально мы останавливались на ночь в жилом комплексе посольства, но после его осады в январе 1967 г. нас стали селить в гостинице пекинского аэропорта). В столичном аэропорту вплоть до выхода на посадку нас неизменно преследовали буквально по пятам задиристо настроенные группки хунвэйбинов с транспарантами "Долой советских ревизионистов!" в руках, выкрикивая под барабанный грохот "обличительные" лозунги.

Не менее памятны живописные эпизоды, связанные с многочасовыми перелетами из Ханоя до Пекина и обратно с двумя посадками на самолете ИЛ-14 китайской авиакомпании.

После взлета и набора высоты повторялся один и тот же ритуал: две стюардессы с обеих сторон узкого прохода салона в то время, как пассажиры с нетерпением посматривали в сторону, откуда исходили щекочущие ноздри запахи ароматной китайской кухни, демонстрировали доселе неизвестный нам фольклорный жанр. Под бравурные мелодии с красными книжицами в руках они, распевая, танцевали цитаты от великого кормчего. И только после раздачи красных книжечек с его изречениями на иностранных языках и разноразмерных значков с изображением профиля Мао, наконец, следовало долгожданное угощение. За все полеты у меня собралась их изрядная коллекция, напоминающая о не виртуальности увиденного и пережитого в те, не столь уж далекие годы. (С 1969 г. во избежание инцидентов наши граждане стали летать в Москву по новому маршруту, в обход Китая, через Индию.)

В Ханое наши контакты с китайскими коллегами в то время практически прекратились, двусторонние мероприятия больше не проводились, виделись с ними, обоюдно стараясь избегать обще-

стр. 46

ния, только на протокольных приемах, устраиваемых вьетнамской стороной или аккредитованными здесь посольствами третьих стран. На них, правда, несколько раз случались мелкие стычки, когда советский и китайский послы, невольно соприкасаясь, обменивались дипломатическими колкостями.

Накануне китайского приема из Москвы пришел ответ на запрос относительно нашего участия в нем. По тем временам он был беспрецедентным, хотя и не совсем неожиданным для нас. Предписывалось направить на него второе лицо посольства и в случае прямых выпадов с китайской стороны в адрес Советского Союза в знак протеста покинуть прием. Вызвавший меня советник X. передал мне, в ту пору третьему секретарю посольства, указание посла сопровождать его на это мероприятие в качестве переводчика с вьетнамского языка.

На прием мы пришли одними из первых. С напряженными лицами обошли еще пустой зал. Внимательно вчитывался в развешенные по стенам транспаранты и лозунги, переводя их содержание советнику. Ничего неожиданного в них не нашли: привычными клише они клеймили современных ревизионистов, которые обвинялись в пособничестве мировому империализму и т.п. Не обнаружив упоминания нашей страны, решили остаться и дождаться речи китайского посла.

Шло время, уже в который раз начинались и заканчивались знакомые китайские мелодии, а начало приема все затягивалось. Ожидали главных гостей. Наконец, с заметным опозданием (ни разу прежде вьетнамская сторона не позволяла себе выказывать столь явно неуважение к своему главному союзнику и донору) в зал вошли и встали по ранжиру за длинным столом для почетных гостей вьетнамские партийные и государственные руководители.

К установленной впритык к главному столу трибуне подошел и приготовился читать речь посол Китая, за ним у микрофона встал знакомый мне переводчик посольства на вьетнамский язык. Чтобы лучше расслышать, мы с советником продвинулись поближе в первый ряд стоящих напротив главного стола приглашенных на прием.

Обратившись к гостям на китайском, посол сделал паузу, и в дело вступил переводчик, начавший зачитывать по абзацам заготовленное. Напряженно вслушиваясь в его беглую речь, старался не пропустить самое важное...

Начав с оценки международного положения, посол сразу же перешел к трафаретным нападкам на современных ревизионистов и вдруг (в голове мелькнуло: "Неужели ослышался?!") заклеймил советских ревизионистов, обвинив их в попытках навязать свою волю странам "третьего мира" и добавив что-то еще в том же духе.

Помня о полученных инструкциях, я наклонился к советнику X. и перевел ему услышанное.

"Пошли!" - после минутного, как мне показалось, колебания отреагировал он. Под напряженные взгляды собравшихся мы направились к выходу. Предстояло пройти через весь зал вдоль главного стола по узкому проходу, отделяющему его от основной группы гостей. Мельком скользнул по знакомым лицам высоких вьетнамских гостей - они оставались по-восточному непроницаемыми.

Не успели мы выйти из зала в примыкающую к нему комнату, в непогоду служившую гардеробной, как услышал за собой нетерпеливые голоса. Обернувшись, вздрогнул от неожиданности. За моей спиной стояла большая группа дипломатов. Вслед за нами прием покинули дипломаты всех, за исключением Румынии, восточноевропейских социалистических стран.

Обступив меня плотным кольцом, они наперебой повторяли один и тот же вопрос: "Что он сказал?" Оказалось, среди них на приеме не было никого из владеющих вьетнамским. (Большинство в дипкорпусе обходилось французским и английским языками, а немногочисленные владеющие вьетнамским дипломаты на тот момент по завершении командировок вернулись домой или находились в отпуске.) "Советские ревизионисты...", - повторял я в ответ всё менее уверенно запомнившуюся фразу. Некоторые записывали. Все быстро разошлись, торопясь поскорее "отписаться" в свои столицы.

Вышли на улицу с советником X. "Доложите послу, он ждет у себя в кабинете", - сказал он, прощаясь. Повторяя про себя заветную фразу, которую предстояло донести до посла, незаметно оказался у ворот посольства, расположенного неподалеку в том же квартале. Увидел свет в его кабинете на втором этаже, наверно, единственный горевший во всем здании в столь позднее время.

"Напишите, что было сказано в речи и о лозунгах в зале. В Москву сообщу я сам", - выслушав меня и не отрывая головы от кипы бумаг на рабочем столе, коротко бросил он. Выполнив поручение, передал исписанный листок послу. "Вы свободны", - только и сказал он, прощаясь, в обычной для себя сдержанной манере.

Вернувшись из посольства домой, остаток вечера и часть ночи провел в раздумьях о превратностях дипломатической карьеры. Посреди ночи мое полусонное воображение рисовало картины скорой встречи с Москвой. Отгоняя невеселые мысли, утешал себя неожиданно представившейся возможностью повидаться с родителями.

Утро следующего дня в посольстве начал со сбора информации о происшедшем накануне в дипломатическом клубе. Напряженно вслушивался в новостные выпуски радиостанций, вещавших в основном из Сайгона на Вьетнам и Юго-Восточную Азию, пробежал глазами странички радиоперехвата на французском (рассылаемые в то время вьетнамским МИДом краткие выдержки из сообщений западных информационных агентств). Конечно же, те не упустили случая посмаковать - и не без доли злорадства - вчерашний инцидент, снабдив корреспонденции из Ханоя броскими заголовками: "Дипломатический скандал в Ханое", "Сенсационное происшествие на китайском приеме", "Впервые в дипломатической практике Ханоя" и т.п.

Только к концу рабочего дня, когда удалось заполучить полный текст той памятной речи, я наконец вздохнул с облегчением. В ней прямая критика в адрес Советского Союза была не только в начале текста, но и повторена позже, когда мы уже ушли в знак протеста с китайского приема.

стр. 47

ОЗЕРО, ГДЕ МОГЛИ ВСТРЕТИТЬСЯ СОВЕТСКИЙ ПОСОЛ И БУДУЩИЙ СЕНАТОР США

Несмотря на некоторую суховатость тона в отношениях с подчиненными, приобретенную, наверное, за долгие годы аппаратной карьеры в ЦК КПСС, Илья Сергеевич Щербаков, переведенный на посольскую должность из Пекина, где он недолго проработал в должности советника - посланника, пользовался неизменным уважением у молодых дипломатов.

Не в последнюю очередь за его отеческое понимание и заботу о наших нуждах. Видимо, со скидкой на военное время и наше бессемейное положение, он нередко прощал нам мелкие шалости и не очень серьезные отступления от дисциплины, при этом ценя и поощряя за успешную работу. Трудоголик и аскет в быту, он был полностью лишен комчванства, что нас подкупало и отличало его от некоторых других известных нам начальников столь высокого ранга.

Практически безвыездно проведя в Ханое на этом посту целых десять лет, большую часть из них в условиях воздушных налетов, он позволял себе лишь одно увлечение.

Раз в неделю по воскресениям, когда наступала короткая пауза в воздушных налетах, невзирая на погоду, рано утром он выезжал с водителем на озеро Хо Тэй (Западное озеро), расположенное практически в центре города и рыбачил там до обеда с удочкой. Нарушить этот незыблемый распорядок или ускорить его возвращение в посольство мог только воздушный налет. (На протяжении всех долгих военных лет это хобби посла оставалось головной болью для сотрудников посольства, отвечающих за обеспечение его безопасности. Не в силах запретить послу поездки на озеро, часы его отсутствия за пределами посольства они проводили на рабочем месте в тревожном ожидании.)

По невероятному стечению обстоятельств в то самое озеро Хо Тэй 26 октября 1967 г. (это произошло в четверг, когда посла на рыбалке не было) угодил выбросившийся с парашютом из подбитого самолета лейтенант американских ВВС, ныне сенатор и бывший кандидат в президенты США от Республиканской партии Джон Маккейн. Вылетевший в тот день с авианосца бомбить теплоэлектростанцию в центре Ханоя, он был сбит ракетой советского производства. Этот случай наделал тогда много шума: к месту приводнения американского летчика сбежалось множество народа, и только благодаря вмешательству военных (они первыми добрались до места и захватили пленного) удалось предотвратить самосуд.

"ОХОТНИКИ ЗА ТРОФЕЯМИ"

Вслед за вьетнамскими военными к озеру устремились советские и китайские военные специалисты.

Дело в том, что в ходе воздушной войны против ДРВ американцы широко использовали вьетнамскую территорию как полигон для испытания новейших образцов военной техники и вооружений. Сбитые над Вьетнамом самолеты, только что поступившие на вооружение армии США, их ракетно-бомбовое вооружение не могли не стать объектом повышенного внимания со стороны не только местных, но и иностранных военных специалистов. Среди них наибольшей активностью (и возможностями) отличались китайские и советские.

Надо сказать, что наш великий восточный сосед уже тогда проявлял особый интерес к новым ракетным и иным военным технологиям. С этим связывали наши военные специалисты участившиеся случаи пропаж из контейнеров во время перевозки по китайской территории поставляемых Вьетнаму советских ракет ПВО. (После блокады 7-м флотом ВМС США морских портов ДРВ транспортировка советской военной техники и оборудования осуществлялась по железной дороге через Китай.)

Скупые подробности работы наших военно-технических специалистов нам, молодым дипломатам, непосвященным в эту закрытую тогда область, становились известными из песен и общения с их авторами - нашими сверстниками, которых мы между собой называли охотниками за трофеями.

В те годы среди молодых дипломатов посольства и сотрудников других наших учреждений были очень популярными песни на военную тему. Особенно песни на стихи талантливого молодого поэта Валерия Куплевахского из группы охотников за трофеями. Его песни неизменно звучали на всех наших посиделках, мы их заучивали, переписывали друг у друга на магнитофоны. Наполнены они были пронзительной ностальгией по Родине, мечтой о скорой встрече с родными, любимыми. Из них нам становились известными некоторые подробности полной риска работы этих симпатичных молодых парней в тяжелых местных условиях. В одной из песен говорилось, как наши специалисты, "наперегонки" с китайскими, продирались сквозь джунгли и топи рисовых полей к упавшим американским самолетам или не разорвавшимся ракетам, стараясь быть первыми.

До сих пор хранит память куплет одной из песен В. Куплевахского, обращенный к любимой:

В шесть часов вечера

после войны

Ты на свиданье со мной

приходи,

На площади Арбатской тебя

я буду ждать

Осколок эф сто пятого*

под мышкою держать".

К сожалению, полный отваги и риска ратный труд наших военно-технических специалистов, с честью выполнявших свой долг в воюющем Вьетнаме, оказался как-то забытым. Как, впрочем, и наших ракетчиков и летчиков. Этому, конечно же, способствовала определенная завеса секретности. Но она уже давно снята.

* * *

Таковы только несколько эпизодов работы в Ханое во время войны США во Вьетнаме. Хотя они, разумеется, не могут передать драматизм того сложного времени.

* Ф-105 (F-105) - на то время новейший американский истребитель.

стр. 48

Заглавие статьи "МОЯ РОДИНА - РУССКИЙ ЯЗЫК". ИНТЕРВЬЮ С ЮКО АРИГА, ПЕРЕВОДЧИЦЕЙ РОМАНА А. КИМА "БЕЛКА"
Автор(ы) Е. А. ИКОННИКОВА, Т. К. ПАВЛОВА
Источник Азия и Африка сегодня,  № 4, Апрель  2011, C. 49-52
Рубрика
  • НАШИ ИНТЕРВЬЮ
Место издания Москва, Россия
Объем 17.4 Kbytes
Количество слов 2354
Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/24859347

"МОЯ РОДИНА - РУССКИЙ ЯЗЫК". ИНТЕРВЬЮ С ЮКО АРИГА, ПЕРЕВОДЧИЦЕЙ РОМАНА А. КИМА "БЕЛКА" Автор: Е. А. ИКОННИКОВА, Т. К. ПАВЛОВА

Е. А. ИКОННИКОВА

Доктор филологических наук

Т. К. ПАВЛОВА

Сахалинский государственный университет (Южно-Сахалинск)

Ключевые слова: Сахалин, корейская диаспора, японская литература, А. А. Ким

Язык истинной художественной литературы - это язык мировой литературы. Наивысшего мастерства писатель достигает в тот момент, когда его книги переводят, когда его произведения становятся востребованными в других странах и понятными для людей разных национальностей, конфессий и взглядов.

Так произошло и с творчеством Анатолия Кима - русского советского писателя, автора многочисленных книг - известных в России и за рубежом. Его дебютные прозаические сборники - "Голубой остров" (1976) и "Четыре исповеди" (1978) - были опубликованы в Москве. Произведения писателя неоднократно переводились на иностранные языки, в т.ч. в Англии, Испании, Италии, Германии, Дании, Финляндии, Америке и Турции. Проза Анатолия Кима представлена более чем на 25 языках мира. Но наибольшее внимание наследию этого автора уделяется в странах Азии и Востока.

Существует несколько причин, объясняющих этот факт. В одном из своих интервью Анатолий Ким так говорил о себе: "Я русский писатель корейского происхождения. Моя родина - русский язык".

Однако биография писателя, выросшего в семье потомков корейских переселенцев, охватывает значительное пространство бывшего Советского Союза. Анатолий Ким родился в 1939 г. в одном из сел Казахстана. В детские годы вместе с семьей он совершил несколько серьезных переездов: вначале на Камчатку, позже - в Уссурийский край и на Сахалин. Затем в его жизни были Владивосток и Хабаровск, а позже - учеба в Москве, где и состоялась первая проба пера.

Принадлежность Анатолия Кима к корейской диаспоре способствует тому, что критики и исследователи пытаются найти в его творчестве классические традиции дальневосточной прозы. Немаловажным видится взгляд писателя на историю корейских переселенцев в России. Анатолий Ким впервые в русской литературе изобразил многоликие и часто

стр. 49

обусловленные трагическим началом судьбы этнических корейцев, разбросанных по бескрайним просторам Советской Азии и Дальнего Востока. Он - один из немногих писателей, который вводил в свои произведения упоминания о японском периоде в развитии Сахалина. Именно поэтому произведения Анатолия Кима во многом востребованы корейскими и японскими читателями.

С 1949 г. Анатолий Ким проживал на Сахалине: вначале - в Ильинском, затем - в Горнозаводске. В 1956 г. закончил среднюю школу в Невельском районе, после этого еще неоднократно приезжал на остров. Детские и юношеские воспоминания писателя о жизни на берегах Татарского пролива и Охотского моря легли в основу книг "Голубой остров" (1976) и "Мое прошлое" (1998), эпизодические упоминания о сахалинском периоде обнаруживаются и в романе "Белка". Сейчас А. Ким воспринимается как наиболее заметный автор русского авангарда. Творческие успехи писателя отмечены несколькими литературными премиями, в том числе и международными.

Проза А. Кима - интеллектуальная, и в то же время - поэтичная. Художественный поиск писателя не ограничен рамками предрассудков. Он развивается вне времени и вне законов общества. В повести "Мое прошлое" Анатолий Ким сформулировал толерантное отношение к миру: "...национальность у человечества одна, и она называется - человек. И я стал его национальным писателем. Моим письменным и звучащим языком стал русский, на нем осуществлены все оригиналы моих книг. Моим дописьменным незвучащим языком стал всеобщий язык человеческого сердца, известный и понятный каждому, кто когда-нибудь появлялся жить на этом свете. И этот каждый, брат мой и товарищ по мгновению существования, читает мои книги на нашем общем родном языке".

Оценить художественное произведение в полной мере, почувствовать настроение автора, насладиться красотой и богатством языка можно лишь прочитав текст в оригинале. Однако благодаря мастерству, искусству переводчика, его личности, книга порой приобретает новое звучание, получает новое прочтение на другом языке.

* * *

Японская переводчица Юко Арига открыла для соотечественников двери в богатую вселенную прозаического слова А. Кима, в его роман-сказку "Белка". По ее словам, именно это, в чем-то мистическое, произведение наиболее близко восточному пониманию мира. Кто знает, может, эта книга протянет еще одну нить дружбы между Россией и Японией...

- Расскажите, пожалуйста, немного о себе. Где Вы изучали русский язык? Что повлияло на выбор Вашей профессии?

- Русский язык я изучала в Софийском университете в Токио, после окончания которого занялась исследованием русской литературы в аспирантуре Токийского университета. В шестнадцатилетнем возрасте я услышала магнитофонную запись стихотворения Пушкина "К морю" и твердо решила заниматься русским языком и литературой. Меня пленила красота звучания русской речи. Помню, как обрадовалась спустя несколько лет, когда увидела это стихотворение в эссе Марины Цветаевой "Мой Пушкин". В то время я изучала творчество этой поэтессы. Мое первое мнение о мире, наверное, сформировал Гёте. Моя покойная мать очень любила этого писателя и всегда говорила мне о нем.

- Кто были Вашими наставниками в изучении русской литературы?

- Из моих учителей мне бы хотелось назвать трех человек. Первый - это профессор Сигэру Сомэя. Он научил меня тщательно заниматься языком, чтобы лучше понять литературный текст. Профессор Сомэя известен в Японии как переводчик прозы Александра Солженицына. Мой второй наставник - это профессор Мисао Найто (он работал под псевдонимом Госукэ Утимура). Именно этот человек привил мне интерес и любовь к русской поэзии. На его лекциях в университете я впервые узнала о формализме. Профессор Сюнъити Мори с энтузиазмом обучал студентов Софийского университета русскому языку. Он считал своим долгом, предназначением помочь японским студентам овладеть русским языком на высоком уровне. Занятия с профессором Мори дали мне возможность писать и говорить по-русски. Кстати, он был уроженцем Сахалина и по-русски говорил лучше, чем по-японски. В детстве он учился в советской школе. В возрасте 18 лет профессор Мори вместе с родителями вернулся на Хоккайдо, но совсем не мог говорить по-японски и с нуля изучал в средней школе японский язык. Сейчас моих учителей уже нет в живых. Особенно мне жаль, что очень рано ушел из жизни профессор Мори. В 52 года он умер от рака.

- В России известны Ваши переводы произведений японских драматургов на русский язык. Что, на Ваш взгляд, сложнее: переводить с русского языка на японский или наоборот?

- Думаю, конечно, что намного легче переводить с иностранного языка на свой родной. Но все-таки я всегда мучаюсь, не находя подходящего слова или выражения в родном языке. А переводить с родного языка на иностранный гораздо труднее, но я наслаждаюсь самим процессом. То есть я люблю думать, как по-русски можно воспроизвести те или иные японские обороты. Как-то мне пришлось переводить игру слов на японском языке в одном сценарии. Я очень старалась точно воспроизвести эту словесную игру на русском языке, и, наконец, придумала по-своему подходящие для этого случая выражения на русском языке. Но редактор сказал мне безо всяких колебаний: "Русские люди этого не поймут!" Поэтому все придуманные мною фразы были целиком убраны из перевода. Я тогда огорчилась, но в

стр. 50

душе поклялась, что в следующий раз я обязательно переводу на русский язык этот пассаж.

- Как у Вас возникло желание перевести "Белку" Анатолия Кима?

- Это было предложение ныне покойного представителя японского издательства Гундзося Сюнъити Миядзавы. Я была еще аспиранткой и тогда еще ничего не знала об этом романе, поскольку увлекалась только русской поэзией. Однако, прочитав книгу Анатолия Кима, я заинтересовалась авторским замыслом. На протяжении всего произведения Белка превращается и перевоплощается в своих покойных друзей и рассказывает об их необыкновенных жизнях. Такая история мне показалась необычной, поэтому я и решила перевести роман.

- Почему именно "Белка" стала первым произведением писателя на японском языке?

- "Белка" - это первое большое произведение Анатолия Кима. В этой книге писатель показал себя великим прозаиком, которому подвластны объемные эпические формы. До этого он писал только рассказы и повести, "Белка" стала его первым романом. В нем органически связаны те идеи, о которых писатель упоминает в ранних, предыдущих произведениях. Содержание этого романа многообразно, в нем перекликаются судьбы разных людей. А это не может сделать роман скучным. Так что имело смысл перевести "Белку" на японский язык и подарить соотечественникам возможность познакомиться с таким ярким писателем. Однако я хочу сказать, что еще до моего перевода "Белки", в 1990 году известный славист, профессор Рёхэй Ясуй уже познакомил японских читателей с одним рассказом Анатолия Кима "Молния в городе". Этот рассказ был напечатан в журнале радио-курса русского языка (такие курсы идут по NHK*). Курс профессора Ясуй начался осенью 1989 года, но уже к концу полугодичного изучения русского языка японцами рассказ Кима был рекомендован для чтения.

- С какими сложностями Вы столкнулись при переводе?

- "Белку" я переводила почти 8 лет. Во время работы были некоторые трудности. Во-первых, было очень трудно отличать друг от друга голоса четырех героев и самого автора, который рассказывает сказку своей любимой. Во-вторых, сразу я не могла найти эквиваленты для ключевых слов "превращение", "перевоплощение", или "оборотень", а также для некоторых других слов и терминов. Чтобы прояснить эти вопросы, я пользовалась ценными советами моего товарища, известного корейского слависта Гон Ён Цоя. Он изучал книги Анатолия Кима в докторантуре Токийского университета. Кроме того, я сталкивалась с разными незнакомыми словами и терминами. Анатолий Ким владеет широкими знаниями во многих областях науки, и часто в своих произведениях он упоминает об этом. Поэтому мне нередко приходилось уточнять эти вещи.

- А что, на Ваш взгляд, особенно интересно в "Белке" Анатолия Кима?

- Мне лично интересно, как в подсознании писателя сливаются русский всеохватывающий космизм и корейский дух. Необычна композиция романа-сказки. К тому же у такого жанра своя особенная архитектоника.

- По Вашему мнению, не сложно ли для восприятия японцев такое произведение? Ведь оно не из разряда массовой, популярной литературы, понятной и доступной широкому кругу читателей.

- Роман философичен, как это традиционно бывает в русской литературе. Писатель касается ноосферного учения**. Но в книге не чувствуется строгого религиозного (я бы сказала - христианского) начала, которое иногда затрудняет японцам понимание западной литературы. Не утверждаю, что одним понятием "круговорот существования" можно объяснить глу-

* NHK - японская теле- и радиокорпорация (прим. ред.).

** Учение о переходе биосферы в ноосферу - сферу взаимодействия общества и природы, в границах которой разумная человеческая деятельность становится определяющим фактором развития, принадлежит крупнейшему русскому ученому-мыслителю В. И. Вернадскому (1863 - 1945).

стр. 51

бокий смысл этого романа, но нам, японцам, понятен такой подход к окружающему миру, миру, который полон голосов ушедших из жизни людей. Мы вслушиваемся в эти голоса. Верим, что жизнь на этой Земле повторяется, несем в себе воспоминания об иных существованиях. Такое мировоззрение в "Белке" мы, японцы, понимаем не умом, а душой и принимаем его. В этом смысле мы с писателем люди восточного происхождения. Помню, как легко мне было переводить "Эпилог" романа, мысль писателя овладела моим умом и моими ощущениями. Так влага впитывается в почву.

- Когда Вы преподавали в Софийском университете в Токио, удалось ли Вам увлечь прозой Кима Ваших студентов или аспирантов?

- Я этого не успела. Но вот один талантливый студент Судзуки Такаси заинтересовался творчеством Кима. Он начал вместе со мной читать и изучать его произведения. К сожалению, ему прошлось уйти из университета из-за болезни, не завершив учебу. Но сейчас он продолжает заниматься сам, читает новые книги Кима и иногда переписывается с ним. Надеюсь, в ближайшем будущем на японском языке в переводе Судзуки появится "Голубой остров" Анатолия Кима. Этот же сборник станет второй переведенной в Японии книгой писателя. Кстати, Судзуки отлично владеет родным языком. Меня восхищает богатый словарный запас этого переводчика.

- Встречались ли Вы с Анатолием Кимом? Каким он Вам запомнился?

- Летом 1993 года я и Такаси Судзуки навестили писателя в пригороде Сеула. Тогда он жил в Корее и читал лекции студентам. Этот визит осуществился благодаря моему корейскому товарищу, слависту Ген Ён Цою. Анатолий Андреевич встретил нас на станции. Тогда мне показалось, что он больше похож на древне-корейского мыслителя, чем на популярного современного писателя из России. Говорил он спокойно, размеренно. Когда же мы с коллегой стали задавать ему вопросы о его творчестве, то писатель стал говорить ошеломляюще энергично. Он говорил долго и искренне. То интервью мы смогли поместить в одном из японских журналов. В начале 1994 года мы пригласили писателя в Токио вместе с его семьей. Ким прочитал лекцию в Софийском университете, потом общался с японскими славистами. Еще он съездил в мой родной город недалеко от того места, где находится Фудзияма. Кстати, я уверена, что именно пребывание в Японии вдохновило писателя на рождение его романа "Сбор грибов под музыку Баха". Это произведение впервые было опубликовано в первом номере журнала "Ясная Поляна".

- "Голубой остров" - одна из самых реалистичных, на мой взгляд, книг не очень популярна у переводчиков. Как Вы думаете, почему?

- Я лично очень люблю этот сборник. В нем очень ярко рассказано, как на Сахалине живут люди. Мне кажется, что все произведения в "Голубом острове" основаны на личном опыте писателя. Тем же, кто не интересуется Сахалином, наверное, безразлична такая "местная" литература в сравнении с другими книгами Анатолия Кима. К тому же, с точки зрения переводчика, трудно понять особенности жизни на Сахалине, на краю света (извините за такое выражение). Может быть поэтому "Голубой остров" не так заметен переводчиками.

- А какое из произведений "Голубого острова" Вам нравится больше всего и почему?

- Из рассказов я выделяю "Шиповник Мёко". Меня тронула жизнь скромной, бедной, но духовно сильной кореянки, носившей японское имя. Я ощущаю ностальгию по прежним временам, когда материально многие люди были бедны, но при этом отличались искренностью чувств. Душевное движение и изменение мужа Мёко - молодого корейского юноши Ри Гичена передано точно и сдержанно. Мне очень нравится общий тон рассказа, то, как выражены в нем основные мысли. Даже простые цветы шиповника описаны очень эффектно, ярко и впечатляюще! Еще мне нравится повесть "Собиратели трав". Особенно хороша заключительная часть, где красочно описывается море, а вместе с ним - и душевное состояние литературного героя Эйти, окунающегося в морскую стихию. Голубой остров, на который плывет Эйти, в моем понимании, не что иное, как Сахалин. Благодаря этому произведению Сахалин встает перед моими глазами очень ярким и сияющим под летним солнцем островом. Хотя, конечно, я знаю, что тот "голубой остров" в повести не сам Сахалин, а маленький остров, виднеющийся в море напротив Камарона. Но в моем воображении этот остров и окружающее его море неотделимы от Сахалина. Вместе с такими маленькими островами, расположенными недалеко от берега, весь Сахалин встает перед моими глазами в голубом тумане. И еще в подсознании мне хотелось, чтобы Сахалин, действительно, был "голубым островом", на который стоит стремиться, как Эйти.

- Приходилось ли Вам бывать на Сахалине?

- К сожалению, нет. Я только воображаю себе этот остров. Наверное, он действительно "голубой". Ведь так написано у Анатолия Кима, так говорят и пишут об острове в разных репортажах.

- Планируете ли Вы в будущем новые переводы на японский язык русских писателей?

- Я считаю, что обязательно нужно перевести на японский язык роман-мистерию Анатолия Кима "Сбор грибов под музыку Баха". Ведь герой этой книги Тандзи - не кто иной, как Такаси Судзуки. Наверное, это наш (с переводчиком Судзуки) долг, чтобы такое произведение появилось в Японии.

стр. 52

Заглавие статьи СССР И КОНГОЛЕЗСКИЙ КРИЗИС 1960-1963
Автор(ы) С. В. МАЗОВ
Источник Азия и Африка сегодня,  № 4, Апрель  2011, C. 53-59
Рубрика
  • СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ
Место издания Москва, Россия
Объем 40.7 Kbytes
Количество слов 5129
Постоянный адрес статьи http://ebiblioteka.ru/browse/doc/24859336


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |
 




<
 
2013 www.disus.ru - «Бесплатная научная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.